Мясная конфета.

Пишу шипу шипящим щим?

Хмур очень трепетно и крайне аккуратно относился к упорядоченности. Отношение это было непродуктивным, но совершенно искренним, поэтому извечное «сыр в мышеловке» и прочие мифологизированные структуры неосознанных общественных стандартов были тут неуместны.

Задумчивость последовательна лишь в том случае, когда она вырождается в сколь угодно ментальное действие, но при условии абсолютной событийной осязаемости происходящего.

Деньги.

Хуже лучшего только среднее.

Сто это куча, однозначно и бесповоротно.

«Абрикосовый кокос — осами осажен. В срок», — эти стихи Хмур помнил с детства, хотя стихами это можно было назвать лишь с большой натяжкой, да и с детства тоже не особо понятное дело было. И тем не менее.

Плюс — как полюс флюса. Полис лиса. Минус скунс. Скис из кис эскиз.

«Когда страшно, то немного холодно под языком, как будто от мятной конфеты, а когда больно, то конфета как будто застряла где-то, и карамельным тромбом не даёт крови течь ни выше, ни ниже», — Хмур перевернул страницу и глубоко задумался. Потом задумался мелко, откашлялся и допил почти забродившие по дну чашки остатки чая.

Нехорошо, когда по сгибам и сквозь локти, надо бы поперёк, да ещё смазать, да таблетку сладкую в ротик, чтоб не пахло ни железом, ни водой, а только чистый самогон в стакане и хлебушка масляного пара-тройка кусков.

Один аковый аршин снега.

А когда случится случай выраженной вырожденной матрицы, всё станет на места, встанет и будет по правилам, ибо сигареты и водка взаимны, а телу так хочется отдохнуть от души.

Фермерская анафема — она как кажущаяся красной тёмно-розовая стена. Смеха.

Хмурым утром хмурому Хмуру срочно захотелось что-то изменить в жизни, что он и не замедлил сделать. Получилось не очень-то удачно, и ему подумалось: «Надо ещё раз что-то изменить в зижни».

Маринованные зубы в хрящевом соусе.

«Вытяни шею, втяни слюни, забудь ноги, вспомни пот». Никто не знал, зачем этот негуманный лозунг был написан на стене. Моча уже давно высохла и потемнела, но буквы были ещё хорошо различимы, и Хмур часто искал в нём утешения долгими зимними рукавицами.

Фасолевое всемогущество консервной банки пасует перед обычным затупленным ножом с обломанным кончиком. Хмуру всегда нравились такие изощрённые бытовые драмы, а вот Панда предпочитал почему-то разбавлять клюквенный кисель огуречным рассолом.

Шоколад протух, и в нём плавали мёртвые мушки. Трещины когда-то мягкого зефира были покрыты яркой плесенью. Всё — даже гнилая карамельная конфета, прилипшая к грязной ложке, — говорило о духовном подъёме и радостном предвкушении новой жизни.

Панда пахуче пах в пах.

Созвучие несоцветно. Кого? Чего? Когда? Внутренние процессы опять предопределили внешние, и Хмуру не оставалось ничего иного, кроме как замолкнуть. «Когда же мне останется хоть кусочек от ничего иного кроме как замолкнуть?» — думал он, выкладывая из пластика слово «жердь».

Когда в червячках заводятся орешки — значит, пора обедать.

Наконец-то мусоропровод пригодился для полезного дела: Хмур бечёвкой привязал к нему металлический велосипедный насос тысяча восемьсот третьего года выпуска и не без удовольствия почистил все ковры.

Хмур всегда помнил, что никогда не следует добавлять воск в битое стекло. Хмур никогда помнил, что всегда не следует смешивать марлю и чёрный шрифт.

Скобяная избушка тем и хороша, что водка в ней всегда ровно двадцать градусов от пола, а единственный щербатый стакан имеет на десять с четвертиной градусов больше.

Если нагретыми пятирублёвыми монетами прожечь тонкую кожу чуть пониже лопаток, то получится именно то, чего желает рассыпчатый рассыпанный чистящий чистый порошок.

Мёд тёк.

Молочная кислота оказалась такой же сладкой, как боль. «При чём же тут кислота», — недоумевал Хмур, кромсая пальчики двадцатью сантиметрами гостиного ножа. Фаланги хрустели, сок капал, а на плите уже весело булькала почти готовая луковая похлёбка.

Недосып — это заболевание, когда есть сыпь, но она всякая недо, то есть, не полностью ценная. Хмур болел ею хронически и жадно. Когда болеть надоедало, он отрыгивал и, привычно почёсывая лысый локоть, шел предаваться сну. Истинный предатель сна.

Очень нужно выдержать. Сливы. В сиропе. Не развлечения для, а чтоб стало радостно.

На столе стояло два килограмма настоящего красного рома. «Ромашку тебе в пасть», — невнятно бормотал Хмур, пытаясь неловкими пальцами почистить маленькую мандаринку. Кустарно сделанный, но прочный черпак был уже наготове и Панда испуганно вылизывал себе уши — уж он-то знал, что бывает, когда на столе стоит два килограмма настоящего красного рома.

Панда двоично чирикнул, Хмур аккуратно обмакнул толстый, ломящийся от жирного фарша пельмень в сметанную жижу, занавеска на потолке затрепыхалась от муссоного порыва пассата. «Пассат бы», — громко сказал Хмур, отложил в сторону мягкий знак и съел пельмень.

«Продаю сосу льки», — гласило дряхлое объявление фонарного столба. Хмур хмыкнул и про себя подивился неограниченности гипотетической людской глупости. Только кретин мог продавать и — уж тем более — сосать льки.

Самое главное в жизни — это сама главность жизни и ничего самее и главнее не может вообще быть, потому как не будь главность и самость жизни значимы, их не было бы вообще — ни самой, ни главной, ни жизни.

Всё было ново. Гиреево, разлитое на асфальте, перово пахло чем-то жёлтым. Они громко захлопнули крышку и выехали на шоссе. Энтузиастов не было, по мокрым полосками бродили птичьи лапы. Авиа-моторная лодка взвыла и помчалась на площадь. Ильича тоже не было. Марк, систская дама и зеркало дальнего вида были неподвижны. Третья Ковская повернулась ко второй и пафосно чихнула.

Каждый раз, когда с дерева падал орех, Хмур выцарапывал ещё одну окружность на чугунном чайнике. Потому что всё в этой жизни надо держать под контролем.

Мусоропровод был изящного зелёного цвета и с резиновой гафрированной насадкой. Глубокомысленное «ХУИТ», неаккуратно нарисованное белой масляной краской, как ни странно, не имело под собой никакой нецензурной подоплёки.

Панда любил грызть потолок. После особо удавшихся сеансов он громко и восьмерично хихикал, а Хмур морщился, брезгливо вытирал лоб рукавом халата и злобно пинал некомпетентный мусоропровод.

Однажды Хмур нарисовал на стене лебедя. Когда розовый фломастер закончился, он взял синий, потому как других-то фломастеров у него не было, только эти два, да поломанный футляр от грифельных карандашей. Так и остался висеть на стене розовый лебедь с синей тонкой шеей, а вместо глаза у него был гвоздь.

Хмур погладил шерстяной живот и задумался. Никто, даже он сам, уже не помнил, как и когда появилось в его собственной картонной коробке из-под сливового сока это чудное существо с гордым названием «двоичный кот» и не менее гордым именем Панда. Все попытки выкинуть его в мусоропровод или, на худой конец, сделать десятичным, проваливались самым гнусным образом.

«Какая же нервная, наверное, эта система» — подумал Хмур Сердит и аккуратно вырезал из валенка идеально ровный ромб.