Ушки и усики.

Кофр.

Жевал смоляные шишки, сжигал осторожно мостик, снижал повседневный градус, желал хоть немного моря (до моря было недолго, песок был холодный и добрый), сжижал постепенно жалость: Хмур жил-поживал и боле ничто не коптилось в мозге.

Печёной печёночной печалью угощал Хмур собственное нутро.

Эфир маслянисто молчал.

Сытый асфальт.

Неутолимы мысли: Хмур браконьерским динамитом глушил живность эту в своём мозгу, да без толку. Видишь необратимость? А она обратима.

Разговоры с добавлением лактозы.

Двойные согласные завораживают, двойные гласные восхищают, двумя колёсами крутятся дороги, два исключения поперёк общих правил. Вдвоём когда — не чудо ли?

Когда вектор загадочности чувственной неотличим от точки начала координат, то и метаний никаких нет.

Хмур предвкусил послевкусие вкусное, да осторожно серые дорожные развязки бантиками завязал. Северный ветер дул влево, стыли типографией напечатанные озёра, белыми точками светились картографические россыпи возможных маршрутов. Хмур был рад.

Усики шевелятся. Погладь рака по зелёной спинке, ему так мало жить осталось.

Хмур мягко спал и снил себе слова в виде географических названий.

Люфт жизни.

Панда смехом смешливым смеющимся гулко смеялся, сыпал солью крупной поверх слов, сахар языком плавил в сладкую слюну, хвостом двоичным грел лапы.

Хмур спешил: пушечно, пешим королевским шагом пешечные маршруты чертил, сшибал символы, шасси ломал, шоссейные включал рубильники — рельсовыми шрамами, рейсовыми шинами, рисовыми бумагами, разовыми окнами, розовыми ожогами. Три. Два. Раз. Вилка.